Бытие и безумие [и драконы] - Алиен Уриэль

Это справедливо.

Это гуманно.

И, главное, это полностью соответствует истине.

С этим ничего нельзя поделать.

Но мы уходим из Омеласа, хотя в нашем добровольном изгнании мы будем несчастны, потеряны и лишены многих элементарных благ. А здесь, в Омеласе, остаются многие наши друзья, учителя и ученики.

И мы уходим из Омеласа, потому что больше не можем здесь находиться и одного дня.

I.II.16. Безумие и музыка – 1

Так говорил мне один известный музыкант и композитор.

Есть моменты жизни музыкантов, которые «обывателю» могут казаться безумными.

Так, немецкий композитор Макс Регер, которого называли мостом, соединяющим два столетия – ХIХ и ХХ, а заодно – Баха и Брамса, незаслуженно мало известен. Именно потому, что он соединял два столетия, он был столь тучен, что для концертов ему выносили сразу два стула: на одном он не умещался. Он был невероятно далек от безумия, жил обычной бюргерской жизнью, но за 43 года написал столько, что, по мнению специалистов, за эти же годы переписчик не смог бы успеть переписать все его произведения. Как это получилось – тайна.

Игорь Никонович, профессор Российской академии музыки имени Гнесиных, каждый вечер ходил в институт и там играл. Без этого он просто не мог жить. Мне охарактеризовали эту черту как «естественный фанатизм».

Многие современные композиторы пишут много и в основном в стол, даже не надеясь, что это кто-нибудь когда-нибудь исполнит или услышит. И в этом есть намек на безумие.

Однажды воронежский композитор Геннадий Ставонин отдыхал на речке. Вдруг услышал крик тонущей девочки. Он тут же бросился в реку и спас ее. Девочку откачали быстро, а композитора – не так быстро, потому что выяснилось, что он совсем не умел плавать.

В толстых и умных книгах можно прочитать массу подробностей про полубезумные эпизоды из жизни музыкантов.

I.II.S-2.16/17. Пациент [Суб-личности – 5]

(1)

Он очень послушен. Он внимательно выслушивает рекомендации психолога/психотерапевта. Он записывает отдельные моменты. Он слегка напряжен. Он боится что-то сделать не так. Он опасается уступать пространство другим суб-личностям. Он слегка инфантилен. Ему 25 лет. Он отказывается говорить о других суб-личностях. Он часто испуган и тревожен. Его руки часто дрожат. Он похож на школьника у доски, который вроде бы выучил урок, но сам же сомневается в этом.

(2)

Из-за его спины кто-то выглядывает. Возможно, это другой пациент. Возможно, это кто-то уже известный. Возможно, это кто-то новый.

Пациент с трудом излагает мысли, нередко запинается. Вся его поза транслирует неуверенность. Он часто не может подобрать нужные слова. Иногда, после специальных упражнений, он успокаивается; тревожность уходит на второй план; он может частично контролировать себя, но не способен контролировать пространство вокруг.

(3)

Он методично выполняет все рекомендации психолога. Когда не получается – очень расстраивается. У него плохо с собственными желаниями и целями. Он опасается общаться с другими – как с суб-личностями, так и с «реальными» людьми. Его «горизонт реальности» достаточно узок. Он часто хочет уйти и спрятаться.

I.II.17. Безумие и рыба

Я – крупная рыба. Я весьма крупная рыба. Если честно, я не такая уж крупная рыба. Но я безумная рыба.

Я был древним лососем, когда Друид поймал меня и съел и сам стал мною, лососем.

Я был рыбой еще тогда, когда людей не было на земле. Я лежал на дне и размышлял о сущем и бытии. Я тогда понимал значительно больше, чем сейчас. Я мог превращать пузырьки воздуха в слова, а слова – в подводных обитателей.

Я был китом, который проглотил Иону, и тот терзал мое чрево тревожными мыслями и осторожными словами. Мне было трудно с Ионой. И мне было гораздо спокойней, когда я проглотил барона Мюнхгаузена.

Я был Левиафаном, и, когда меня поймали и изжарили, всем праведникам досталось по кусочку.

Я был жареным карасем на сковородке у Николая Олейникова, и мне было очень неловко. Я был сельдью, которую съел Кафка, путешествуя по Нидерландам. И я часто оказываюсь в ваших холодильниках. И я по-прежнему полон безумия.

I.II.18. Безумие и Хазария

Безумцев (с большой буквы) осталось совсем мало. При этом количество безумцев растет год от года.

Когда вышел «Хазарский словарь», я был уверен, что найдутся сотни и тысячи людей, которые захотят в реальном времени реконструировать описанную там Хазарию, объявить себя новыми хазарами и продолжить написание/восстановление хазарского словаря. Но этого не случилось. Не помогли ни Красная, ни Зеленая, ни Желтая книга; никто не захотел так же глубоко погружаться в сны, ощупывать ветры и вдыхать аромат всех видов соли. Как и мне не поможет тот факт, что в последних изданиях «Хазарского словаря» есть прямые ссылки на книгу «Бытие и Безумие» и упоминание о принцессе Атех, родившейся заново в 2000 году. Как мы знаем, она еще в древности страдала диссоциативным расстройством идентичности и каждое утро просыпалась новым человеком.

I.II.19. Безумие и философия – 2

Философ говорил примерно так.

Сверх-человек Ницше – это сверх-восприятие, сверх-мышление и сверх-мировоззрение. Он бросает вызов человеческому, слишком человеческому, и устремляется к звездам [см. «Безумие и звезда»].

На рубеже ХIХ и ХХ веков возникает интуитивизм (при этом, конечно, интуиция вовсе не синоним безумия), он противопоставляет себя позитивизму и рациональному познанию, которое отступает на второй план.

Экзистенциализм подошел к безумию достаточно близко, но не решился вступить с ним в близкие отношения.

Есть еще философия неакадемических философов, прежде всего – людей искусства, которая подходит к границам [см. «Безумие и границы»] серьезного безумия и даже переступает через них. Это – Достоевский, Кафка, авторы магического реализма.

Если «безумие» – это просто действия «без ума», то это всего лишь про спонтанность, нерефлексивность и импульсивность. А если «безумие» – это переход в измененное состояние сознания, где происходят озарения и открытия, то здесь и Карл Густав Юнг, и художник-философ Ван Гог, и Врубель со своим Демоном. Хлебников, Даниил Андреев, Мережковский. И здесь иногда происходит полная потеря контроля над реальностью [см. «Безумие и реальность»].

И когда мы не можем что-то объяснить с помощью «нормы» [см. «Безумие и норма»], мы приписываем этому статус безумия.

Примерно так говорил Философ.

I.II.20. Безумие и смерть – 1

Мы – очевидцы своей собственной смерти и никогда – чужой.

Во многих культурах безумие и смерть являются в чем-то похожими состояниями, ибо они означают переход в другие миры [см. «Безумие и миры»].

Смерть порой преподносит особые Дары, и они бывают самыми ценными. Иногда их три, иногда – одиннадцать или семнадцать.

Есть «маги, упивающиеся смертью», которые держат ее в небольших мензурках и принимают перед сном.

Бывают «Перебои в смерти», и тогда живые начинают сомневаться в собственном существовании.

Мандельштам знал, что «хорошо умирает пехота» и – переходит в ранг Неизвестных Солдат.

К поэтам вообще часто приходит Принцесса Смерть, и она столь умна и прекрасна, что они начинают мечтать о ней и могут стать тоньше стебля бамбука.

«Это абсурд, вранье: / череп, скелет, коса.

„Смерть придет, у нее / будут твои глаза“».

И ты это знаешь!

Вообще, хорошо известно, что к умирающему в виде скелета в черном одеянии с косой приходит не Смерть, а Жизнь – прощаться. Смерть же совсем иная.

Не Орфей,